![https://archivogram.top/28382504-fotografiya_pochtovyy_samolet_upavshiy_ryadom_s_domom_durylina_v_bolshevo_18_maya_1942_g https://archivogram.top/28382504-fotografiya_pochtovyy_samolet_upavshiy_ryadom_s_domom_durylina_v_bolshevo_18_maya_1942_g](https://litusadba.imli.ru/sites/default/files/styles/large/public/publication/fotografiya_pochtovyy_samolet_upavshiy_ryadom_s_domom_durylina_v_bolshevo_18_maya_1942_g-0.jpg?itok=4DOCRNzz)
Кнорре Е.Ю. Усадьба и война в эго-документах 1918–1922 гг. (дневники М. Пришвина и С. Дурылина) // Новый филологический вестник. № 2(65). 2023. С. 109–122. DOI 10.54770/20729316-2023-2-109 (WoS, RSCI, РИНЦ, CrossRef)
Cтатья посвящена реконструкции усадебных мифов в эго-документах 1918–1922 гг.: в дневниках М.М. Пришвина 1918–1922 гг. и «Троицких записках» С.Н. Дурылина (1918–1919 гг.). Сопоставительный анализ дневников писателей обусловлен типологической близостью их мифопоэтики, в основе которой – метасюжет «пути в Невидимый град», платоновский и соловьевский софийный миф. Время Гражданской войны в биографии Пришвина и Дурылина – период «духовного странничества» в поисках подлинного дома, когда «усадьба начала» утрачена, а «усадьба конца» еще не обретена. Ведение дневника в кризисный период войны становится практикой духовного совладания («spiritual coping»). Реальные факты биографии, связанные с утратой / обретением усадебного дома / сада, трансформируются в автобиографический усадебный миф, дающий сакральное измерение жизненной истории alter ego автора дневника и наблюдаемой им истории народа. Корреляция китежского и усадебного мифов определяет особенности усадебного хронотопа в эго-нарративе писателей. Сопоставляются два параллельных ряда событий: эсхатологическое измерение Гражданской войны как невидимой брани с «врагом рода человеческого» коррелирует с мотивом утраты / обретения родного дома – Божьего мира / Небесного отечества. Время реальное осмысляется в сакральном измерении евангельской истории о возвращении блудного сына. В усадебных мифах Пришвина и Дурылина выявляется «мистериальная сюжетная схема», в основе которой – «событийная схема инициации», где кульминацией является «мистериальный переход» / преодоление невидимой преграды: «завесы мира» (Пришвин), «бесовой оболочки», закрывающей «мiр» (Дурылин). Эго-нарратив испытания акцентирует мотив отпадения / утраты, образы бездомной души, потерявшей связь с Богом. Вместе с тем, лиминальное пространство смерти имеет амбивалентную структуру, включает мотив перехода / обращения к подлинной жизни, обретения утраченного Дома, града Божьего.